Две нации, между которыми нет ни связи, ни сочувствия; которые так же не знают привычек, мыслей и чувств друг друга, как обитатели разных планет; которые по-разному воспитывают детей, питаются разной пищей, учат разным манерам; которые живут по разным законам... Богатые и бедные.

Глубокое социальное неравенство и разделение общества на антагонистические классы, лишенные взаимопонимания и общих ценностей.

Как родились слова о «двух нациях»

Это было в разгар «голодных сороковых» XIX века. Англия, моя Англия, кичилась промышленным могуществом, но на деле раскалывалась на части. Вспоминаю я прогулку по Манчестеру: с одной стороны – величественные особняки в дыму фабричных труб, где дети учат латынь и танцуют менуэты; с другой – смрадные трущобы, где мой экипаж не рисковал даже остановиться. Я видел лица угольщиков, исхудавшие от голода и невежества – обитатели совершенно иного мира, нежели благоухающие дамы на променаде. В парламенте же дебаты о хлебных законах лишь укрепляли пропасть: богатые говорили о принципах экономии, бедные боролись за кусок хлеба. Именно тогда во мне созрела ясная, увы, неутешительная мысль. Нет единого народа. Есть бедные и богатые – две чужие, враждебные «нации», разделенные невидимой стеной непонимания, разным укладом жизни и законом, который защищает одного и не замечает другого.

Я употребил это слово – «нации» – в романе «Сибилла», сознательно. Я хотел ударить по совести власти, показать, что условные французы или немцы для лондонского денди ближе и понятнее его голодающего соотечественника. Рождённые на одной земле, они были обречены на взаимное неведение, словно выходцы с Марса и Венеры, и этот разрыв угрожал самому существованию империи, которую я так любил и которой служил.