Какое счастье вовремя умереть для человека, не умеющего в свой час ни сойти со сцены, ни идти вперед.

Своевременный конец как избавление от жизненного тупика

Прощальное прозрение в лондонском тумане

Наблюдая из лондонской эмиграции за судьбами соратников, я видел, как светлые умы после поражения революций 1848 года превращались в жалких статистов истории. Помню декабрьский вечер, когда Огарев читал мне письмо от нашего друга — некогда блестящего публициста, теперь прозябавшего в провинциальной тоске. Тот жаловался, что чувствует себя заложником прошлого: не может ни творчеством вырваться из болота апатии, ни смириться с ролью забытого ветерана. Глядя на потухшие угли камина, я вдруг осознал ужас вечного междумирья. Если человек утратил способность к эволюции, но и гордо удалиться не умеет — его существование становится пыткой. Под гнетом этой мысли и родилась фраза, ставшая горькой аксиомой: для таких узников собственной беспомощности только смерть может стать милосердным освобождением.

Несколько лет спустя, когда уже самому приходилось глотать горькие пилюли неудач, каждый раз возвращался к той мысли. Как эхо звучали рассуждения эллинов о счастливых смертях Гектора и Аякса, ушедших в зените славы. Ведь трагедия — не в гибели, а в жалкой доживаемости того, кто вовремя не покинул сцену. Тогда только и понимаешь, почему могила для застрявшего во «вчера» может быть благом — последней возможностью сохранить достоинство, когда эволюция и ретирада одинаково невозможны.