Опыт слишком часто поучает нас, что люди ни над чем так мало не властны, как над языком своим.

Человеческая неспособность контролировать собственную речь

Как рождалось наблюдение о бессилии перед словом

Семьдесят пятый кабинет по коридору университета Лейдена помнил всё: пыльные фолианты Аристотеля на дубовых полках, проекцию солнечных зайчиков от витражных окон рассеченную вековой паутиной. Именно здесь, сталкиваясь со студенческими диспутами, я впервые ощутил парадокс во плоти. Два почтенных доктора философии – будто петухи, задирающие перья – устроили словесный поединок о природе субстанции. В пылу спора один внезапно сорвался на личные оскорбления, мгновенно превратив научную дискуссию в словесное месиво. Мне позже признались: оба корифея испытывали глубокое стыд, но вернуть выпущенные стрелы было невозможно. Зерно истины проросло тогда: человек ремесленно управляет телом, строит акведуки, укрощает скакунов, но не способен подчинить тридцать сантиметров живой плоти меж челюстей.

Этот сценарий повторялся с математической точностью на городских базарах, в придворных советах и домашних кухнях. Мы – гениальные архитекторы наших падений. Мой сосед-каменщик, возводящий стены толщиной с локоть, чуть не лишился семьи из за ляпнутого за ужином сомнения в добродетели тещи. При кажущейся простоте процесса язык представляет микрокосм свободы, управляемый не рассудком, а стихией страстей и сонмом древних инстинктов. Наподобие капризного тульского кинжала, возвращающегося к рукоятью владельцу, каждое необдуманное слово превращается в обратную атаку. Горький опыт кричит красноречивее любых трактатов: наш язык есть последний несокрушимый бастион неподконтрольного детства души перед ликом нашей же взрослой воли.