Англосаксонская совесть не мешает совершать определенного рода поступки, но запрещает получать от них удовольствие.

Культурно-этические противоречия в англосаксонской морали

Как родилась мысль об англосаксонской двойственности

Прогуливаясь однажды по лондонскому Сити в 1920-х, я наблюдал странное противоречие. Британские джентльмены в безупречных костюмах деловито обсуждали колониальные сделки, но стоило кому-то выразить явное удовольствие от выгодного контракта, как окружение замирало. Помню, как брокер, только что ликовавший после удачной операции, вдруг сник под тяжелыми взглядами коллег. Вечером в клубе тот же человек, осушая херес, бросил мне: «У нас не принято радоваться вслух — помогает избежать самоуспокоения». Пуританское наследство викторианской эпохи создало этот этический шизофреничный каркас: расширение империи — долг, изучение экзотических культур — миссия, но наслаждение от этих процессов — низменно.

И тогда меня осенило. Их совесть не запрещала завоевывать мир — это было обязанностью сильной нации, но запрещала вкушать плоды побед. Странная анестезия души: можно владеть плантациями, но нельзя наслаждаться богатством; можно импортировать чай, но стыдно пить его с чувственным удовольствием. Моя фраза оформилась в ту ночь, когда я сопоставил холодный расчёт Смита с кальвинистской доктриной предопределения — парадокс целой цивилизации, ставившей эффективность выше счастья.