На войне и в любви все средства дозволены.
Моральная допустимость любых действий в экстремальных условиях
Зарождение фразы в театральных кулуарах
Помню, как однажды в туманном Лондоне 17 века наш с Бомонтом антрепренёр в ярости топал ногами: «Да как вы могли отвергнуть пьесу герцога? Его покровительство — наш последний шанс!» Я перехватил взволнованный взгляд Франсиса — мы оба знали, что интригуя против конкурирующего театра, герцог сам нарушил все писаные правила. Вслед за мной Бомонт мрачно произнес: «Но на войне искусств все методы позволены». Я дополнил, вспомнив вчерашний скандал с подкупом горничной для любовной переписки: «И в любовных делах тоже». В ту же ночь, работая над диалогом для пьесы «Испанский священник», мы вложили сентенцию в уста персонажа, даже не предполагая, что через века её будут повторять солдаты перед атакой и влюблённые, нарушая клятвы.
Ирония в том, что вырванная из контекста комедийной сцены фраза стала нравственным оправданием для самых тёмных поступков. Я видел, как её цитировали заговорщики, извиняя предательство, и пламенные воздыхатели, нарушавшие обеты. Глобальная идея здесь была иной: наш тезис высмеивал как раз трусость тех, кто прячет аморальность за красивыми формулировками. Но правда жизни такова — любое оружие кажется справедливым, когда речь о спасении Отечества или сердца, и это неукротимое человеческое свойство оказалось точнее авторского замысла.